Валентин Пикуль. Мои университеты. Благодарность учителям.

После войны, когда начал писать, наиболее сильное влияние оказали на меня четыре человека, люди широко и самостоятельно мыслящие, сильные духом, натуры возвышенные и стойкие. Первый — Н. Ю. Авраамов, старый офицер еще царского флота, большой специалист в области морской практики. Затем — редактор моей первой книги А. А. Хржановский. Он преподал мне уроки честного отношения к литературному труду, любовь к нестандартному мышлению, умения оставаться самим собой, не обращая внимания на кривотолки.
Часто вспоминаю профессора С. Б. Окуня, возглавлявшего кафедру истории при Ленинградском университете. Мы с ним спорили, во многом наши мнения расходились, но он всегда защищал меня перед редакторами-перестраховщиками, говоря: «Автор имеет право думать иначе, нежели историк-профессионал. Роман — не учебник по истории. Физик или геолог имеют свое мнение о гибели Помпеи, которое вряд ли совпадает с тем, что мы видим на картине Карла Брюллова…»

Четвертым назову Л. И. Родионова, потомственного питерского пролетария, человека кристальной честности. Когда говорят о рабочем классе, я всегда вспоминаю именно его. Именно таким должен быть рабочий с большой буквы — образованный, культурный, убежденный, гордящийся своей профессией. Такой человек никогда не схалтурит, не обманет, не придет на работу выпившим.

По возрасту он годился мне в отцы, но мы с ним очень дружили. Он верил в меня и очень мне помогал, даже материально. «Что бы ни случилось, — внушал он мне, — хоть камни с неба станут рушиться, все равно ты обязан ишачить.

Поверь мне, даже болезни отступают перед работящим человеком. В труде будешь жить долго, и нет такого лодыря, который бы мог похвастаться своим долголетием».

Благодарен я Вере Пановой и Юрию Герману, которые, заметив меня смолоду, давали ценные советы, а затем рекомендовали в Союз писателей.
Наконец, не могу не вспомнить Елену Катерли, разгромившую мои первые сочинения и тем самым вовремя сбившую с меня некоторую юношескую спесь, после чего я бросил написанное в печку и засел за «Океанский патруль».

Очень большое влияние на меня как литератора оказала (и продолжает оказывать) русская классическая и мировая живопись. Музеи научили многое понимать, а картины обострили мой глаз. Кстати, сознаюсь, что никогда не был поклонником новейших тенденций в искусстве (хотя всегда старался их знать): все эти Кандинские, Шагалы, Ларионовы и Пикассо — для меня они пустой звук. В этом я остаюсь глубоко «консервативен».

Но зато не могу представить себе, как бы я писал свои исторические романы, не пережив множества восторгов перед полотнами прошлого — от Антропова до Репина, от Рокотова до Борисова-Мусатова, от Левицкого до Сомова, от Тропинина до Кустодиева. Я много раз убеждался, что живопись взаимосвязана с литературой, а пишущему об истории просто немыслимо пройти мимо картин старой русской жизни.

Я, например, не могу писать о человеке, не посмотрев ему в лицо. И потому я еще молодым начал собирать репродукции картин, составлять портретную картотеку. Сейчас у меня собрано более двадцати пяти тысяч портретов. Это огромная работа, которой я отдал почти сорок лет жизни.

У меня очень органично соприкоснулась любовь к русской генеалогии с любовью к русской иконографии. Некоторые думают, что иконография связана с иконами. На самом деле это область исторической науки, и область очень интересная. Иконография изучает не только портрет, но и судьбу изображенного на ней лица. Вот тут вступает в дело история. Иногда узнаешь имя, отчество, фамилию человека, а дальше — тьма. Судьбы его не знаешь. А чтобы узнать ее, требуются многие годы. Это даже не исследовательская, а следовательская работа. Но работа захватывающе интересная.

Что же касается моей любви к истории, то здесь опять «виновата» война. Уже тогда мы, воевавшие с фашизмом, стали, может быть во многом еще неосознанно, понимать, что кроме пушек и танков, самолетов и боевых кораблей наше Отечество обладает и еще одним грозным оружием — героическим, прошлым. В те грозные годы как будто проснулись от дурного сна, стали понимать, что мы—не Иваны, родства не помнящие, что есть у нас и славная история, и национальное достоинство.

Не случайно ведь во время войны писали и о подвигах советской комсомолки Зои Космодемьянской, и о походах русского полководца Александра Суворова. Летом 1941 года мы выстояли еще и потому, что нам в удел достался дух наших предков, закаленных в прошлых испытаниях. Память — это сильнейшее оружие. Когда в канун гитлеровского нашествия вышел на экраны фильм об Александре Невском, образ защитника Отечества ложился в душах миллионов людей, уча патриотизму.

Во время войны для наиболее талантливых командиров были учреждены ордена с профилями Кутузова и Суворова — ими гордились. А вот появление ордена Ушакова пришлось объяснять через газеты, ибо адмирала Ушакова, к сожалению, успели забыть. На крутом переломе войны ввели погоны, и вся армия, весь флот незримо подтянулись, как бы ощутив на своих плечах полную меру ответственности в великой преемственности поколений. Это событие застало меня еще на Соловках, и мы, мальчишки, в звании «юнга» погонами гордились, как орденами. Никогда не поверю циникам, утверждающим, что знамя —это лишь красиво расшитая тряпка.

Патриоты погибали за Отчизну, осененные шелестом знамен. К сожалению, когда война закончилась, снова ослабло внимание к отечественной истории, к историческому, а значит, и патриотическому воспитанию. А ведь роль истории в развитии великого народа, каковым является наш народ,— огромна. Она воспитывает человека в духе осмысленного патриотизма, ибо нельзя быть патриотом сегодняшнего дня, не опираясь при этом на богатейшее наследство наших предков.

Запись опубликована в рубрике В.Пикуль. Добавьте в закладки постоянную ссылку.