Это было под Харьковом

Украина торжественно будет отмечать 60-летие освобождения от немецко-фашистских захватчиков в Великой Отечественной войне. История знает немало ярких, героических примеров, когда наш доблестный воин, нередко вчерашний школьник, сражался до победного конца, до последнего патрона. Либо смерть, либо свобода — третьего не дано.

Много их, безусых мальчишек, не доживших до светлого Дня Победы, полегло на поле брани. Ну а те, кому повезло выжить, нынче служат для нас примером героизма и несгибаемой стойкости.

Один из таких довоенных мальчишек — мой собеседник, житель с. Червоиопрапорное, в послевоенные годы работавший учителем, — Иван Максимович Ляховченко.
За его спиной 72 прожитых года, а это, как говорится, не поле перейти. Более двух часов длилась наша волнующая беседа.

— Иван Максимович, начнем наш разговор с воспоминаний о далекой вашей предвоенной юности.

— До войны, многие мои ровесники мечтали, влюблялись, шли в армию служить, занимались в кружках ОСОВИАХИМа, чтобы в любую минуту встать на защиту своей Родины. По вечерам гоняли в футбол, лихо отплясывали с девчатами под гармонь-двухрядку, задорно распевали только что появившуюся «Катюшу», тогда особенно была развита художественная самодеятельность.

Летом 1941-го мне было восемнадцать с половиной лет. Только что закончил девятый класс. Мечтал о военном училище, как многие парни из нашего села. Скажу без преувеличения: тогда армия имела огромный авторитет в народе, и поэтому парни с удовольствием пополняли ее ряды.

— Каким вы запомнили день 22 июня 1941 года?

— Как сейчас помню: воскресенье, жаркий, солнечный день. В селе Новоукраинка, где я жил с родителями, люди в основном отдыхали, женщины на подворьях занимались хозяйством, дети беззаботно бегали по улице, рвали спелые вишни. Я с ребятами играл возле колбуда /по-нынешнему клуб/ в волейбол, когда часов в десять-одиннадцать дня началось волнение сельчан. Оно отразилось и на нас. Мы узнали, что началась война!.. А через несколько дней я вместе со многими односельчанами был на сборном пункте в селе Фрунзе, где нас формировали для отправки на фронт. С этого и начались мои нелегкие военные дороги, о которых тяжело вспоминать.

— Вас сразу отправили на передовую?

— Нет, месяца три учили нас военному делу. С рюкзаками за плечами, в только что сформированных колоннах, мы шли в сторону Ростова. А немцы уже были близко… То и дело приходилось искать укрытие от налетов вражеских самолетов. Попал в Армению, в Кировакан, затем в Ленинакан, где учился военной связи. После окончания курсов был направлен в артиллерийский полк, во взвод связи. Здесь получил первое боевое крещение.

Зимой 1941-1942 гг. сложная обстановка создалась под Москвой, которой враг хотел овладеть любой ценой. Но у него с этой бредовой идеей ничего не получилось. А в марте 1942-го года мы стояли здесь как резерв Главного командования Красной Армии. В апреле нас в срочном порядке перебросили под Харьков, где разыгралась страшная для наших войск трагедия.

—  Военные историки пишут, что здесь в мае 1942-го наши войска попали во вражеский котел. Вы, как очевидец тех страшных событий, могли бы рассказать более подробно об этом?

— Начну с того, что немецкая армия решила молниеносным броском захватить Харьков. Наши силы были очень слабы, и по закону военной стратегии надо было отойти на время. Но командование Юго-Западным фронтом /ком. маршал Тимошенко/ решило удержать город во что бы то ни стало. Это была большая ошибка со стороны Верховной Ставки.

Наш артполк находился на Изюм-Барвенковском направлении, где вел ожесточенные бои. Мы не имели достаточного количества боеприпасов, орудий разного калибра. Патроны — и те были на вес золота, не говоря уже о гранатах и снарядах. Разве можно было с такими мизерными запасами воевать против до зубов вооруженного врага? Но «наверху» думали, наверняка, шапками закидать немца — не получилось! Поэтому мы несли огромные людские потери.

— Страшно было видеть такую жуткую картину отступления?

—  Да, действительно. Но страшнее все-таки была безысходность, в которой мы оказались. Каждый из нас был предоставлен сам себе — ни командиров, ни начальников. Но тем не менее, даже в такой невероятно сложной и опасной ситуации думаешь о том, как выбраться из создавшегося положения и опять вступить в бой с врагом.

— И высокая майская рожь, о которой вы говорили, помогала нашим бойцам маневрировать во вражеском кольце?

—  Конечно, она спасла многих из нас и позволяла наносить удар и вызывать панику у врага. Много моих боевых друзей тогда погибло под Харьковом. Не рассчитывал и я на спасение. Ведь вокруг немцы. Не сегодня накроют, так завтра… Обнаружили меня, когда я по-пластунски выбирался из одного укрытия.
Попал в какую-то канаву, размытую водой, лежу. Слышу шаги. Приподнял голову: немцы! Совсем близко, метрах в ста, не больше. Они все-таки напали на мой след, ведь он был кровавый. Думаю,, только бы не попасть им в руки живым. Лучше смерть, чем фашистский плен. Буду стреляться, один патрон для этого есть, — решил я. Быстро загоняю его в патронник и ставлю на выстрел. Мысленно попрощался со всеми и приставил ствол к виску. Нажимаю на курок, — осечка. Перезарядил для большей уверенности и опять нажимаю. Снова осечка. Наверное, в болотистой местности патрон отсырел. Отчетливо уже слышу гвалт немцев. Пять или шесть человек идут прямо на меня. Подошли. Один ударил меня носком тяжелого башмака в спину и замахнулся саперной лопаткой. Я выставил руку для защиты. Удар пришелся по кисти руки, я таким образом лишился пальца. Затем фашист достал из кобуры наган и выстрелил в меня. Попал в руку. Снова выстрел. Пуля опять попадает в руку. Еще один выстрел, уже третий по счету. Пуля вошла в правую щеку и вышла через левую лицевую кость… Зубы и челюсть выбиты. Но врагу и этих четырех выстрелов оказалось мало. Фашист выстрелил в пятый раз. Пуля попала в предплечье и вышла на груди, даже задела подбородок.

— И как же вы после этого остались живым?

— Только успел подумать, что умираю, и потерял сознание. Немцы бросили меня, подумав, что я уже мертвый, и ушли дальше искать новые жертвы среди наших бойцов. Я долго лежал и истекал кровью. Сознание терял несколько раз. Когда наступало просветление, думал: где я, что со мной? Выплюнул выбитые зубы. Вся гимнастерка, брюки в крови. Вода в лужах возле меня вся мутная. А вокруг ни души. И какая-то подозрительная, загадочная тишина. Это было 26 мая 1042 года.

— Даже страшно слушать ваш рассказ, Иван Максимович. И все-таки, что дальше было с вами?

— Попал в фашистский плен. В конце мая нас погрузили на станции Лозовая в товарняки и повезли в сторону Житомира. Там находился концлагерь для военнопленных. Тут меня сразу положили в госпиталь, лечили наши врачи — тоже пленные. Благодаря им я выжил. А осенью 1943-го повезли в Германию, сначала в город Баррут, а оттуда — в город Цосен. Это в километрах четырехстах от Берлина. Принудительно работал на бетономешалке, затем в автогараже, даже шофером был. И так до марта 1945-го, пока нас не освободили наши войска. Так я снова оказался на фронте. Воевал в составе 19-й гвардейской минометной бригады. Первое Мая встретил в Берлине, затем 2 мая пошли на город Дрезден, дальше — в Чехословакию, где меня и застала победа.
Вот такая моя военная биография. Не думал, не гадал, что удастся выжить. Но такова, видать, судьба…

—  Иван Максимович! Я лично восхищаюсь вами и желаю вам доброго здоровья, такого же мужества и жизненного оптимизма и в наше трудное время, Я хорошо знаю, что вы, несмотря на свой почтенный возраст и ноющие раны, часто встречаетесь с будущими воинами, со школьниками села Червонопрапорное, рассказываете им о тех далеких военных годах, о немеркнущих подвигах на фронтах Великой Отечественной войны. Не зря же о таких, как вы, говорят, что ветераны до последних своих дней остаются в строю защитников Родины. На сей раз вы защищаете ее своим пламенным и правдивым словом. И в этом ваша сила! Думаю, наши читатели с удовольствием прочтут эти мои газетные строки о вас.

Николай Чмыхун 1994 г.